Выкладываю мой ночной (наверно не слишком литературный) перевод главы из книги Пола Кругмана «The Return of Depression Economics», вышедшей в ноябре.

    Как Международная Монетарная Система не развивалась

    Однажды, давным-давно, мир имел одну простую валюту: глобо. Она была хорошо регулируема: Резервный Банк Глобо (в простонародье известный как Глоб), под управлением его председателя Алана Глобспена, проводилась вполне хорошая работа по увеличению глобального предложения денег, когда миру угрожал спад в рецессию, и  по сокращению, когда были признаки инфляции. На самом деле, в последние годы некоторые еще могли помнить существование глобо в ее золотом веке. Бизнесмены, в частности, любили систему, потому, что они могли продавать и покупать где угодно с минимумом барьеров.

    Но были проблемы в раю. Понимаете ли, хотя острожный менеджмент глобо мог предотвратить циклы бума и краха для мира в целом,  он не мог сделать этого же для частей этого целого. Действительно, обнаружилось, что возникли конфликты интересов относительно монетарной политики. Иногда Глоб должен был следовать политике дешевых денег, потому, что Европа и Азия были на краю рецессии: но легкие деньги могли подпитывать дикие спекулятивные бумы в Северной Америке. В другие времена, Глоб мог чувствовать себя обязанным ужесточить денежную политику для того, чтобы отвратить инфляцию в Северной Америке, увеличивая развивающуюся рецессию в Южной Америке. И потому, что не было различных континентальных валют, континентальные правительства ничего не могли сделать с этими проблемами.

    В конце концов, пришло время, когда расстройство стало слишком большим, и система сломалась. Вместо Глобо, каждый континент ввел свою собственную валюту и приступил к проведению монетарной политики, соответствующей собственным нуждам. Когда Европейская экономика перегревалась, он могла снизить предложение евро, когда Латинская Америка падала, она могла увеличить предложение латиносов. Неуклюжесть политики «один размер подходит всем» прошла.

    Но затем скоро оказалось, что устранение одной проблемы создают другую, потому, что обменные курсы между континентальными валютами стали дико изменяться. Кто-то может подумать, что валютный курс между, скажем, латинос и евро должен определяться нуждами торговли: Латинскими Американцами торгующие латиносами в обмен на евро для того, купить Европейские товары и наоборот. Вскоре стало ясно, однако, что на рынке доминировали инвесторы – люди, покупающие и продающие валюты для того, чтобы купить акции или облигации. А так как этот инвестиционный спрос был сильно изменчив, включая большую долю спекуляций, стоимость валют тоже оказывалась нестабильной. Что хуже, люди начали спекулировать на курсах самих валют! Результат состоял в том, что обменные курсы скакали, создавая неопределенность для бизнеса, который никогда не мог быть уверен в том, какова стоимость его зарубежных активов и обязательств.

    Так, некоторые страны пытались стабилизировать валютные курсы – покупая и продавая на валютообменном рынке для того, чтобы сохранить цену евро в афросах или гринго в латиносах постоянной. Центральные банки сохраняли право, однако, изменять целевые обменные курсы, если необходимо – скажем, путем девальвации своих валют, если это казалось необходимым для борьбы с безработицей.

    Увы, оказалось, что эта система «приспособляемой привязки» [adjustable peg] валюты, дает спекулянтам слишком много легких целей: когда континент испытывал экономические трудности, и начинало казаться, что он может встать вопрос девальвации, спекулянты начинали продавать валюту на ожиданиях. Это могло вскоре заставить континентальный центральный банк либо поднять процентные ставки, в действительности ухудшая экономический спад, либо девальвировать немедленно. Или – была одна остающаяся возможность – повредить спекулянтам напрямую, создав ограничения на движение капитала.

    И так мир континентов был вынужден выбрать один из трех «валютных режимов», каждый из которых имел серьезный дефект. Они могли выбрать поддержание независимой монетарной политики и позволить валютным курсам двигаться, как им заблагорассудится; это оставляло им свободу бороться  с рецессиями, но приносило  беспокоящую неопределенность в жизнь бизнеса. Они могли зафиксировать стоимость обменного курса и попытаться убедить рынки, что они никогда не девальвируют; это делало жизнь бизнеса значительно проще и безопасней, но могло вернуть проблемы монетарной политики «один размер подходит всем». Или они могли продолжить поддерживать «приспособляемую привязку», то есть фиксировать обменный курс, но оставлять себе возможность изменить его; но это было работоспособно, если они сохраняли контроль за движениями капитала, которые было тяжело обеспечить, что вводило дополнительные издержки на бизнес, и – как любые другие запреты на потенциально прибыльные транзакции – было источником коррупции.

    Окей, окей, это никогда не происходило в таком виде. Никогда не существовало глобо; самой близкой вещью было золотой стандарт до 1930 годов, который, к сожалению был не управляемым так, чтобы предотвращать глобальные бумы и крахи. Но наша воображаемая история иллюстрирует немного более ясно сложности, которые на самом деле являются трех-угловой дилеммой, или «трилеммой», с которой национальные экономики сталкиваются в глобальной экономике.

    Подумайте об этом так. Есть три вещи, которые менеджеры макроэкономики хотят иметь для своих экономик. Они хотят по своему усмотрению проводить монетарную политику, так что бы они могли бороться с рецессиями и останавливать инфляцию. Они хотят стабильные обменные курсы, так чтобы бизнес не боролся с неопределенностью. И они хотят оставить международный бизнес свободным – в частности позволять людям обменивать деньги как они этого хотят – для того, чтобы уйти с пути частного бизнеса.

    Что история глобо и его развала говорит нам, это что страны не могут получить сразу все три желания, в лучшем случае мере они могут иметь только два. Они могут отказаться от стабильности валютных курсов; это означает введение свободно плавающей валюты, как Соединенные Штаты или Австралия это сделали. Они могут отказаться от собственной монетарной политики; это значить фиксировать обменный курс, путь который Аргентина проделала в 1990-х, и возможно даже отказаться от своей собственной валюты, как  это сделали нации континентальной Европы. Или они могут отказаться от принципа полностью свободных рынков и ввести ограничения по капиталу; это то, что большинство стран делало между 1940-ми и 1960-ми, и то что Китай делает прямо сейчас.

    Какой из трех неидеальных ответов лучший? Есть некоторые люди, которые думают, что выгоды от стабильного обменного курса больше, а выгоды от независимой монетарной политики преувеличены. Они любят указывать на то, что Соединенные Штаты, хотя и растянуты по всему континенту, хорошо живут с одной валютой, и  что около 300 млн. европейцев тоже одобрило единую валюту. Так почему бы не мир в целом? Но большинство экономистов укажут, что США имеют специальные черты, которые помогают жить с единой валютой: самое примечательное, рабочие могут и действительно быстро двигаются, от депрессивных к цветущим регионам, так что один размер монетарной политики более или менее походит ко всем. Введение евро, европейской валюты, было на самом деле противоречивым, со многими экономистами сомневавшимися, что Европа нисколько не подходит для единой валюты, как США. Но большинство европейских экономик скорее больше похожи друг на друга и очень близко связаны, так что по большей части времени, монетарная политика, которая подходит к Франции, также будет подходить и Германии и наоборот. Трудно однако, понять, как сходная монетарная политика может быть разработана так, чтобы подходила как для Японии, так и для США, не говоря о Соединенных Штатах и Аргентине. Так сравнительно немногие экономисты ностальгируют о днях золотого стандарта или фантазируют о приближающемся глобо; национальном или возможно региональном, монетарная независимость до сих пор нужна.

    С другой стороны, ограничения капитала, которые позволяли продвинутым странам комбинировать фиксированный обменный курс с Кейнсианской политикой в первое послевоенное поколение, сейчас даже очень вышли из моды. Фундаментальная проблема всех этих ограничений состоит в том, что очень тяжело найти различия между «хорошей» и «плохой» международной транзакцией . Спекулянт, который вытягивает деньги из Малайзии потому, что он пытается заработать от девальвации, на деле совершает  антисоциальное действие; малазийский экспортер, который нашел клиента за границей из-за того, что разрешает ему купить сейчас, а платить позже, помогает стране по-своему зарабатывать на мировом рынке. Но предположите, что экспортер, подозревающий, что ринггит вскоре будет девальвирован, просит своего клиента заплатить в долларах, и поощряет его к тому, чтобы потянуть некоторое время с оплатой. Эффект будет точно такой же, как если он взял ринггит и купил долларов на черном рынке. А существуют десятки других способов, в которых грань между производительным бизнесом и спекуляциями валютой может быть размыта. А означает это что либо попытка контролировать спекулянтов будет легко обойдена, либо что правительство может ограничить спекуляции только путем введения жестких ограничений на обычные транзакции (например, ограничив экспортные кредиты, которые могут быть даны покупателям). Пятьдесят лет назад большинство правительств рассматривало эти проблемы как игру стоящую свеч. Сейчас, однако, мы живем в мире, где мы вновь осознали благодетель свободных рынков,  и  который относится с подозрением к правительственным интервенциям и который, в частности, осознает, что чем больше вещей запрещено, тем больше размер взяточничества и кумовства.

    А это оставляет нам свободно плавающие валютные курсы, которые к середине 1990-х большинство экономистов стало рассматривать как меньшее из трех зол. Действительно, валютные курсы много раз доказывали, что они могут быть более волатильными, чем они «должны» быть, принимая во внимание экономические фундаменталии (за последние пятнадцать лет доллар-йена прошла от 120 до 80, к почти 150 и затем обратно ниже 110, все со сравнительно небольшими изменениями поддающихся измерению факторов); и даже те, кто обычно выступают за свободное плавание, соглашаются, что тесно связанные регионы, которые формируют «оптимальные валютные зоны»,  должны принять последнюю форму фиксированного валютного режима, единую валюту. (Является ли Европа такой зоной это другой вопрос). Но как основное правило, предпочтительная альтернатива большинства экономистов – и, в особенности тех, кто наиболее соответствуют Кенсианскому трактату, оставляющему странам возможность следовать как свободным рынкам, так и политике полной занятости – это плавающая валюта [floating exchange rate].

    Выгоды такого свободного плавания, когда оно работает, не так тяжело продемонстрировать. Соединенным Штатам вполне хорошо служит ее общая политика мягкого пренебрежения к стоимости своего валютного курса доллара; в то время как доллар-йена и доллар-евро могут проходить через надоедливые циркуляции [gyrations], эта неприятность действительно небольшая вещь по сравнению со свободой действия, которое дает Федеральному Резерву отсутствие обязательств по обменному курсу – возможность сокращать процентные ставки быстро и немедленно когда угрожают рецессии или финансовые кризисы.

    Даже лучше, рассмотрите пример Австралии в течение Азиатского кризиса. В 1996 году Австралийский доллар стоил почти восемьдесят центов США. К лету 1998 года он упал ниже шестидесяти центов. Не удивительно: большинство австралийского экспорта шло в Японию или к проблемным «тиграм». Но Австралия, за исключением короткого периода летом 1998 года, когда, казалось, встретилась со скоординированной атакой хедж-фондов (больше об этом в следующей главе), не пыталась поддержать свою валюту, ни покупая ее на рынке ФОРЕКС, ни поднимая процентные ставки. В результате падение валюты оказалось само-ограничивающимся: когда австралийский доллар упал, инвесторы расценили это как возможность дешево инвестировать в то, что они продолжали рассматривать как устойчивую экономику. И эта уверенность казалось оправданной «австралийским чудом»: несмотря на зависимость от азиатских рынков, Австралия в действительности процветала посреди Азиатского кризиса.

    Но если Австралия могла так легко избежать ловушки быть захваченной экономической катастрофой соседей, почему не может Индонезия или Южная Корея сделать тоже самое?


====
Я просто обалдел от этого куска книги, так что пожертвовал частью сна для перевода, надеюсь и вам понравится